По нам долго бьют свои. …Вообще на этой войне стрельба по своим из-за неразберихи и несогласованности стала настолько обыденным делом, что этому уже не удивляешься. Командиры говорят, что каждый второй убитый на этой войне убит своими…
Мне 24 года, и это моя первая (я верю, что выживу), но не последняя война. Думаю, что их будет еще много. Что я чувствую? Если не сплю сутки, то херово, а если высыпаюсь – нормально. Первые трупы, которые я увидел в моей жизни, это было вчера, моих солдат Андрея и Сашки. У Сашки там, где живот, было какое-то болото – смесь тряпок, куртки его, крови и вывалившихся набок внутренностей, вываленных в грязи, в агонии он несколько раз перевернулся. Лежал на боку, каска съехала на глаза. Меня удивила моя, ну как бы это сказать, бесчувственность. Правда и то, что времени не было, шла атака.
«Я тоже задумывался: почему те, кто был взрослым, помнят не так, как я? Вот мы теперь собираемся на наших партизанских встречах, и я им что-нибудь рассказываю. „Да, – слушают они, было такое, но мы забыли“. А я помню, потому что был мальчишкой и, попав в войну, попав в партизаны, испытал потрясение души. С первой бомбой, когда я увидел, как она падает, я был уже не я, это был уже другой человек. Во всяком случае, ребенка во мне уже не стало. Или, может быть, во мне жил ребенок, но уже рядом с каким-то другим…»
(Вася Асташенок – 10 лет).
…В детдоме мне подарили оранжевое платье, вверху карманчики. Так любила его, что всех просила: «Если умру, похороните в этом платье». Мама умерла, папа умер, и я скоро умру. Долго-долго ждала, когда умру. Всегда плакала, когда слышала слово «мама». Однажды меня за что-то отругали и поставили в угол, я убежала из детдома. Мне было обидно, что у меня нет мамы и все меня ругают.
…Мама надела зеленое пальто, сапоги, завернула в теплое одеяло шестимесячную сестренку. Я сидела и глядел а в окно, когда она вернется. Вдруг вижу: ведут по дороге несколько человек, среди них моя мама с сестренкой. Около нашего дома мама повернула голову и посмотрела в окно. Фашист ударил ее прикладом по лицу.
Испугались, когда увидели мертвых. Вот это был настоящих страх. Было страшно и непонятно, потому что раньше я думал, что умирают только старые люди, а дети не умирают, пока из них не получатся старики. Кто мне это внушил откуда было такое понятие? Припоминаю, что перед войной умер по соседству дедушка моего друга, другой довоенной смерти нет в памяти. Когда на дорогах лежали мертвые, я боялся и в то же время заглядывал из-за маминого плеча: кто лежит? Пугался, когда видел убитых детей, страх был одновременно и детский, и взрослый. С одной стороны, я по-взрослому понимал, что меня могут убить, а с другой – по-детски был в панике: как это меня могут убить? Где я потом буду?
После полудня отправились в городскую баню Буденновска, куда стали привозить тела казненных боевиками заложников (Басаев распорядился выдавать их для опознания и погребения). Пользуясь определенным положением, заходим в баню, где следователи прокуратуры и вся ментовская братия составляют акты о насильственной смерти. Тела буквально растерзаны с такой зверской жестокостью, которую даже не всегда и сможешь увидеть в боевиках и фильмах ужасов. У одного мужика буквально пополам раздавлена голова, на лавку, где недавно еще мылись люди, кроваво-желтой массой вывалены мозги. У другого из вспоротого живота свисают сизые внутренности. У девочки примерно четырнадцати лет, а может и пятнадцати разобрать было трудно все тело буквально измято-изломано, зверское групповое изнасилование и от уха до уха перерезано горло. У других перебиты-перерезаны руки, ноги и т. д. и по всему телу зверские, садистские рваные раны. Растерзанным даже некому было по человечески прикрыть глаза, а мертвые взгляды обжигают и морозят душу до самого дна.
